Бумажная жизнь
За неделю жизнь вкорне изменилась. Он лежал на полу между креслом и огромным книжным шкафом. Ещё недавно это был его дом. Точнее, его домом была книга из этого тёмного, застеклённого шкафа набитого рядами совершенно разных книг – от тонких и невзрачных, до солидных и гордых своим содержанием фолиантов.. Они всё ещё там и вряд ли кто заметил что произошла микрокатострофа с кем-то. Хотя, может ещё и не катастрофа, но страшновато и очень неуютно лежать прогнувшись на изгибе плинтуса и боком опираясь на массивную громаду книгохранилища... Это был небольшого роста бумажный прямоугольник. Не просто кусочек бумаги или даже пергамента, а Некто. Звали этого некто Экслибрис и был он из старинного рода гравюр. Даже из очень высокого сословия гравюр на меди. Но это так, для представления моего героя. Сейчас ему было не до кичливости, хотя подобной черты никто из его окружения никогда не замечал.. Экслибрис лежал как любой и по рассеянности оброненный хозяином, не дай Бог забытый надолго!, предмет. Как открытка, использованный железнодорожный билет или купюра...
Что? Сколько ему лет, преклонного ли он возраста?.. Это трудно соизмерить с человеческой жизнью. Попади он в надёжные руки хранителей Лувра или Эрмитажа, вполне мог бы жить тысячи лет. Или до ближайшего вселенского апокалипсиса, когда Лувр, Эрмитаж с их блеском и собачья будка крытая толью где-то в подмосковьи, сравнялись бы по значимости и обратились в ничто. И Экслибрис тоже. На самом деле, с момента когда он стал Экслибрисом прошло 25 лет. Точнее, 25 лет и одна неделя. Неделя паники и заброшенности.
Где-то далеко хлопнула дверь и лёгкий сквозняк, миновав шкаф и слегка закрутившись у кресла, приподнял Экслибрис и мягко уложил на пол. И опять тихо...Только за стеной каминные часы чуть слышно отсчитывали время... Время вообще или время чьей-то жизни? Разве это не одно и то же?.. Жизнь состоит из времени - поры детства, юношества, любви, потери... А время состоит из самого себя и немножко истории - доисторическое, эпоха Возрождения, времена Шекспира и Петра Первого, пора «собирать и разбрасывать»...
Четверть века Экслибрис жил в книге и был её составной частью. Это был сборник рассказов Сигизмунда Кржижановского и, с первых дней появления в книге, Экслибриса стали навещать герои книги.. С достоинством и, в то же время, горячей импульсивностью визитировал барон Мюнхаузен. Он вечно спешил, поэтому лишь краткое рукопожатие с аристократическим новичком и галантный жест ухода.. Забегали Убежавшие Пальцы и с истинным трепетом пианиста трясли руку. Они сразу понравились юному Экслибрису... Заходил счастливый Поэт и читал свои стихи... Собиратель Щелей интересовался – нет ли случайных трещин на юном создании.. Со вздохом ушёл, обещая заглянуть лет через тридцать...Шумной гурьбой впархивали Чуть-Чути и им чуточку всё было не так.. Там чуть линия не того цвета, там петит чуточку приподнимает голову.. Но это не было грубо и их мурашиный писк был забавен... Вскоре Экслибрис знал всех обитателей его дома. К нему приходили даже буквы и знаки препинания... Буква «А» была прелесть и всё время беспокоилась чтобы её острый шпиль не поцарапал гравюрную сущность... Буквы заглядывали в разной последовательности, но вторым был парный визит букв «Э» и английской «Е». Обе сочли долгом поприветствовать особу, имя коей начиналась именно с них. Более гордой была «Э», но «Е», хоть и говорила лишь на английском и латыни, была не менее уверенной в себе. Всё-таки, и экслибрис и ex libris – одно и то же лицо. Последней из букв в череде первого знакомства, естественно была «Я». Она пришла не одна. С ней был Якоби, который якобы... Да ладно, это уже сплетни и Экслибриса это не интересовало. Господин Якоби, в силу своей научной занятости, был далёк от искусства и филологии и его притащила «Я». Они дружили по известной причине...
С визитом знаков препинания было чуть (Чуть-Чути встрепенулись...) сложнее... Они совсем не препинались и, Боже упаси!, не пинались. Восклицательный лишь охал и ахал в восторге... Ну, это и не удивительно при виде молодого и утончённого Экслибриса, блиставшего и красотой и содержанием... Вопросительный более молчал, полусогнувшись.. Экслибрис его даже пожалел, подумав что со временем и его так же согнёт... Аскетка Точка была очень категоричной и это не совсем нравилось. То ли дело Запятая, хотя... Вроде понятно – идти можно, но куда?... Кавычки говорили лишь цитатами и Экслибрису было неудобно, словно его сжали с боков и вели сквозь строй... Но, некоторые цитаты были к месту и это снимало напряжение... Вот таким были первые месяцы жизни в книге... Гости приходили и из соседних книг и было в них много общего. Не удивительно, так как у владельца книжного шкафа был строгий подход к определению места каждой книге. Поэтому (тут поднял голову Поэт и замер..) книги одного автора плечом к плечу поддерживали друг друга... С годами Экслибрис перезнакомился со всеми обитателями книжного замка... Даже встретил немало других экслибрисов и завёл тесную дружбу... Оказалось что он был единственным представителем гравюры на меди и остальные экслибрисы с неким подобострастием к нему относились. Но, как отметил, кичливости у него не было и через краткое время все приняли его за своего.
Да, Экслибрис из рода гравюр на меди выделялся на общем фоне... Даже по жизни доэкслибрисной, он был не просто бумагой, а бумагой особого сорта – офортной. На такой обычно не рисуют голубей мира (практически возможно, но история такого не помнит), не муштруют правописание, не печатают свидетельства о рождении или партбилеты... Его тело изначально было предназначено лишь к одному – стать когда-то гравюрой. Поэтому происхождения остальных экслибрисов шкафа было другим и рангами пониже. Правда было исключение – те, кто имели тонкое и изящное тело бумаги ручной выделки. Они говорили с сильным акцентом и можно было понять что их прародина где-то в Китае или Японии..
Экслибрис хоть и был бумагой непростой, но до статуса «экслибрис» оставался той же пустой бумагой. Он был как все в общей группе себе же подобных. Так длилось долго... Человек так обычно проводит жизнь в коллективных сообществах пока не станет, а может никогда не станет, Кем-то. Школа с однородной массой сверстников.. Институт, где пытаются из общей массы выжать уже не серое вещество, а что-то яркое... Если это армия, то картинка более ощутима и выделение из общего строя наказуемо. Униформа, шеренги по росту, доклад по уставу... Единая пятнисто-зелёная масса. Да и в общесте такое было. Общие маёвки, поднимание залежных земель и опускание чести с достоинством. И всё коллективно, в ногу. Как на парадах, в образе жизни. Как все...
Почти так жил тот, кто ещё и не знал кем он станет. Годами лежал в общей и ровной стопке бумаг похожих как близнецы друг на друга... Они все знали что это временно и жизненные университеты разбросают по делам каждого...
В один день, молодая женщина пришла в Лавку Художника и купила пачку офортной бумаги. Её звали Ильза – талантливая выпускница престижного универа исскуств в Москве... Гравюра была пламенем её сердца, настолько горячим что в свои 30 лет нисколько не думала о личной жизни и полностью отдавалсь миру особой передачи мысли во внешний мир. Её заметили ещё на подступе к универу, когда она рисовала на Арбате... Далее – более. Время для Ильзы перестало существовать. Она не слышала тикания каминных, тем более курантов Спасской. Это как рождение. Хватаешь кричаще-захлёбывающимся ртом живительный кислород, чувствуешь боль в разрывающихся лёгких, слепящий свет нового мира. Твой мозг под ударом внешнего давления и атомов кислорода приходит в бешеную активность и начинает давать команды каждой клетке тела. Это жизнь! Это как ощущала себя всегда Ильза – бег, борьба сознания с тем что под. Всегда побеждало Под...
Тот, кто ещё не был Экслибрисом, перекочевал в мастерскую Ильзы, а это значило – недалёк момент выхода в большую жизнь. Пока он был в общем строю, колонне, обществе таких же листов... Прошло немало времени – год, два?.. Ильза работала с душой, а не быстро. Хотя, затягивать надолго она не любила... Просто было много идей, много заказов и мало времени... Жила она в Москве, но мастерская была на подмосковной даче, доставшейся ей от отца, тоже художника... От него же, как часть наследства, осталась дача и пёс, живший скромно в будке под толью.. Жить в будке или на диване гостиной – псу было наплевать! Его любила хозяйка, а он её...
В один день у Ильзы появился очередной заказчик. Он отличался от многих тем что был Самим Собой. Что это такое?.. Хм-м.. Время оно тоже само по себе, но не властно над собой и не знает, не может знать, что с этим делать. Этот заказчик знал, он чувствовал... Он принёс с собой томик Сигизмунда Кржижановского и прочёл несколько рассказов... Была пауза. Хотя, нет! Время чтения часто преремежалось реакцией Ильзы – в глазах, всплесках, междометиях... Её подсознание словно стояло на цыпочках и, волна за волной, прокатыала мурашки по спине молодой женщины. С каждым словом, фразой, персонажами рассказов Ильза ощущала как этот мир гармонично сплетается, вьётся и кружится с её жизнью. Старик Кант возник как призрак и насмешливо наблюдал за двоими в комнате. Ильза не то что ощущала, она видела как обнажаясь, вычерчивается и заполняются оболочкой физики словесные морфемы... Она уже чётко представляла каким будет экслибрис, уже зарождающийся в чреве её сознания. Странно, она планировала встречу с заказчиком не более чем на час... Прошло шесть часов.. В мастерской уже остыли от теплоты рук штихеля, а медь уже задумывалась о начале окисления... Всего этого ещё не рождённый Экслибрис не мог знать. Он лежал вытянувшись в общей стопке, где с каждой снятой сверху бумагой, начинал появляться какой-то тёплый свет...
Этот день наступил. Он наступает как неизбежность, как вынужденная операция во имя спасения жизни и ты, с холодком в сердце и желудке, молча следуешь предстоящему.. Вначале была купель – аккуратно нарезанные листы бумаги опустили в цинковую ванну с водой. Время от времени руки Ильзы брали один из листков, аккуратно удаляли излишек влаги и.. Начиналось таинство восхождения от просто бумаги до сословия - ГРАВЮРА! Наконец пошёл и Он.. Руки Ильзы, как руки опытного акушера, знали своё дело. Чуть влажный лист бумаги лёг на медную пластинку. Вначале всё было обычно – лежишь и всё. Но долго лежать не позволял процесс. Мощное давление пресса вдавило бумагу в в обьятия медной пластинки и она отдалась, передав богатейшую фантазию Ильзы в тело Экслибриса. Он чувствовал боль когда его отдирали от пластинки. Его ломило. Он чувствовал как всё его тело изрезано тонкими штрихами награвированной меди... И ощущение инородства ему не прсущего.. Это было Рождение со всеми неудобствами естества... Придя в себя, Экслибрис долго чувствовал будто на его теле выжгли что-то тавром. Как-то стягивало вольный дух чужой волей... Это скоро прошло. Потом появился заказчик. С немым восторгом его зрачки скользили по небольшому белому листку с изображением в центре...Каллиграфическая лента текста сверху – «Ex libris Заказчика», а под ним... О! Что было под ним...В седовласом профиле Заказчик сразу увидел Эммануила Канта, из головы которого мощными перепадами паробол взвивались готические шпили и ртутно мерцавшие ядра молекулярной структуры Вселенной и опрокинутье навзничь платаны с запутавшейся в их кронах немой латынью - «INGENIO, CAETERA MORTIS ERUNT”...
Тираж экслибриса переместился в портфель Заказчика. Вот так и оказался Экслибрис соседом с Чуть-Чутями, Мюнхаузеном, Сократом и Пауком, и прочими обитателями библиотеки...
За все свои долгие годы проживания в книге Экслибрис ни о чём не беспокоился. Было уютно чувствовать надёжность защиты переплёта и теплоту соседей. Но в тот день хозяин книг был несколько взволнован и не раз подходил к книгам.. Затем он извлёк томик с Экслибрисом и что-то читал про себя.. Но Экслибрис слышал что именно читает хозяин, потому что все буквы старались показать своё звучание... Хозяин читал «Катастрофу»..... Экслибрис похолодел от ощущения чего-то вот-вот грядущего... Он так напрягся, что не заметил как тонкая полоска его верха, легко отстала от книги. Время освободило бумагу от старого клея и клей не противился этому из-за своей дряхлости. Экслибрис дёрнулся и стал скользить по листу, чуть наискосок, а затем вырвался наружу и запланировал вниз... Ему не было знакомо чувство полёта, он привык многие годы к статичности кнжиного мира... Книга закрылась, вернулась на своё место.. Хозяин сидел в кресле, пил коньяк и о чём-то долго думал...
.. Врачей вызвала домработница, хотя и сама понимала что это не поможет.. Похороны были не пышные. В компании провожающих была женщина со следами былой красоты на бледном лице. Плакала лишь она. Позже, домработница в последний раз заглянула в квартиру, вытерла пыль, собрала весь валявшийся на полу мусор и тихо покинула квартиру.
7 июля 2009 г.
Амфора
(Посвящается... “Амфоре”)
Стройное тело амфоры помнило прикосновения множества рук... Любила ли она их? Вряд ли обладателей рук, а вот прикосновения... Скорее всего да. Первые касания рук после жаркого рождения, она не помнила. Да и никто из нас этого не вспомнит...
Амфора всегда гордилась собой. Своим статусом подлинно древней амфоры - особы приближённой к жрецам и философам, звездочётам и математикам... Её плавные формы тела с тонкой талией горлышка и пышным обьёмом бёдер и внимание многих глаз, более укрепляли её в своём совершенстве. Хотя и уверяла всех что более ценное у неё внутри - философские мысли о структуре мира, взаимоотношениях вещей... И уверенность в том что ей покровительствует самое мудрое созвездие Амфоры.
Она свысока смотрела на более «низкие» создания. Какой-то уродливый кувшин, удел коего быть лишь водоносом!.. А эта кичливая, слишком жеманная китайская ваза – что у неё в голове?! А на глиняный горшок и смотреть не желала – плебей с дырой вместо головы!... Ох, и трудно же было другим с ней.
Вот и жила амфора своей замкнутой жизнью...
Когда-то в юности, первые прикосновения чужих рук она восприняла с неприятием. Со временем поняла в этом свою выгоду. Руки о ней заботились и холили тело амфоры, душе от этого становилось легче и было больше времени думать о звёздах. Руки протирали с неё пыль, натирали тело маслами, следили за точным соответствием того что вливали в амфору. Ох и трудно было поначалу тем рукам! Ведь амфора была весьма капризной, требовательной. Если вместо мускатного вина её заполняли вермутом, или же заливали не родниковой водой, а хлорированной гадостью из крана, тут начинали сверкать молнии гнева! Даже недолив с переливом карались мгновенно. Короче, рукам приходилось быть начеку... По ночам на поверхности мускатного вина в горлышке амфоры отражалась одна звёздочка. На большее не хватало пространства. Горшок, стоявший на кухонном окне, отражал своей водной поверхностью тысячи звёзд...
Время проходило и одни руки сменялись другими. Устав капризничать с одними руками, амфора их изгоняла и гордо заявляла что сама может спокойно прожить в этом мире. Что-то подобное говорилось и при первых встречах с новыми руками, как-бы декларация независимости – вы мне не нужны вовсе!..
Уходили одни руки и какое-то краткое время амфора была счастлива покоем одиночества. Потом понимала что не самой же ей заботиться о своём Величестве. Да и должен же кто-то постоянно воспевать о ней гимны в такт ласкательным движениям рук!.. Появлялись новые руки... Так проходила её жизнь.
Однажды, после очередной разлуки с ненавистными руками, она ощутила на себе другие, совершенно непохожие на предыдущие, руки... Они были белы, ухожены, уверенны, но очень холодны. Амфора ёжилась от этих рук. Платиновая дужка массивного перстня больно прыгала по рельефу узоров на теле амфоры. Впервые, отбросив свои взбрыки она молча потянулась к этим рукам и даже что-то похожее на любовь шевельнулось в её космосе... Эти руки не протирали с неё пыль, не удосуживали себя чем и как её заполнить... Амфора покорно молчала будучи уверенной что эти руки навсегда.
Однажды эти руки бережно обхватили амфору и стали укладывать в большой чемодан. Амфора обрадовалась – наверное они берут меня в круиз!.. Да, с лимузина в самолёт и через несколько часов они в другой стране, красивом городе, в огромном особняке. Руки бережно вынули амфору, сняли с неё мягкую упаковку и.. передали в другие руки. Другие руки были очень тонкими, с ярким маникюром и ужасно пахли духами. Новые руки крепко вцепились в амфору. Амфоре было больно и страшно. Те же руки перенесли амфору в тёмную нишу в стене гостиной и, наконец, оставили в покое...
Больше к амфоре никто, никогда не прикасался...
28 ноября 2008 г.
Две сестры
На освещённой снаружи улице, меж двух неоновых фонарей, в сомнамбулическом одиночестве зависла луна. Редкие прохожие, стиснув губы и втиснув подбородки в вороты курток, быстро проскальзывали мимо... Редко кто останавливался и одаривал ищущим именно нас взглядом...
Моя сестра, прижавшись ко мне упругой, молодой кожей, наверное думала о том же. Нам было одиноко в стеклянном уюте, по соседству с дремлющими спраа и слева родственниками. Мы были юны, неискушены внешним миром и вниманием. А мы так об этом мечтали!... Так прошло полгода и почти пол нашей жизни.
Однажды на нас взглянул седовласый мужчина и этого было достаточно чтобы мы ушли с ним. Очутившись в его небольшой квартире, мы увидели малыша. Его глаза сияли. Он переводил взгляд с нас на своего большого друга и обратно... Мужчина подвёл нас к малышу и тут.. О, этот незабываемый миг блаженного служения и верности кому-то!.. Я почувствовала теплоту и мягкость детской стопы. Стопа была молочно белой, с бледно-голубой прожилкой пульсирующей ниточки и небольшим шрамом пореза на пятке. Чуть растопыренные, коротенькие пальчики, прижались к друг другу и я с нежностью обняла их. Наверное моя сестра была в тех же чувствах - мы же были близнецами...
Наше вхождение в новый мир началось с первых шагов по скрипучему паркету квартиры. Затем мы начали высоко подпрыгивать, а затем со смехом и скрипом пробежали по комнате. Несколько раз, увидев на пути кусочек острого стекла или сухую лимонную косточку, я первой ступала на них и уберегала моего малыша от боли.
Затем мы вышли с малышом в большой мир двора, улиц города. Мы обнимали его маленькие пальцы и розовые стопы, одетые в белые носки, прыгали через дождевые лужи в провалах булыжной мостовой, пинали консервные банки и футбольный мяч, стучали в каменные подступёнки винтовой лестницы наверх, а затем в тёмную дубовую дверь квартиры... Мы возвращались уставшие, мокрые,потрёпанные от встреч с твёрдым миром предметов, но всегда счастливые. Пока малыш спал мы приводили себя в порядок – смывали грязь с нашей чуть поморщившейся местами кожи, подшивали лопнувшие ремешки наших корсетов, начищали до блеска серебряные пряжки. Потом нам снился один и тот же сон про то, как мы отправляемся с малышом по всему миру, ощущяя под нашими подошвами пески и ковыли, асфальт и брусчатку, настили палуб и ковровые дорожки самолётных проходов...
Лето пролетело быстро, а с ним и наша жизнь... Да, мы успели быстро состариться за лето.. Моя кожа покрылась изжёванными складкаи и лопнула в нескольких местах... Серебрянная пряжка была сломана. Наши подошвы были протёрты насквозь и любой острый край мог просунуть сквозь дыры свою опасную голову...
Глаза малыша уже не блистали радостью когда он видел нас перед прогулкой... Нам вначале было страшно, а чуть позже уже всё равно. И наступил день, после которого малыш больше не хотел нас видеть и ходить с нами по городу.
Седовласый мужчина легко поднял наши лёгкие, простуженные тела и бросил в пыльную темноту подлестничной кладовки. Потом, когда мы окончательно утеряли способность бороться за жизнь, он вынес нас во двор и опустил в мусорный бак. Мы тут же потеряли друг друга в груде мусора... На меня упала грязная бутылка из под пива и огрызки яблок. Где-то справа, за мятым боком банки Кока-Колы, тускло мелькнула некогда блиставшая пряжка моей сестры...
- Мы были хорошими сандалиями – засыпая подумала я...
31 января 2007.
Колонковая кисточка
Комната Xудожника была очень тесной… А может это только казалось поначалу. В комнате, со свисавшим с потолка желтым плафоном, было немыслимое число самых разных вещей. Не было ни одной плоской поверхности где бы что-то не стояло, лежало или висело. И, конечно, эти вещи были очень дороги хозяину комнаты.
Колонковая Кисточка была по особому любима Художником. Она сильно гордилась этим и считала себя особой знатного происхождения. Была просто уверена, что её голова, из плотно и аккуратно составленных волосков ценнейшего меха колонка, намного красивее и умнее чем у этой, Фи; Кисточки Щетинки! И тем более, талантливее чем у безголового и грубого Мастихина. За такую высокомерность те двое имели право недолюбливать Колонковую Kисточку.
Мастихин тоже был любим художником… Его гибкое, стальное тело послушно растирало густые краски на холсте и, в руке Художника он казался коротким мечем римского война. И, иногда, с холодной жестокостью завоевателя он сдирал слой уже нанесенной краски. Это приводило в ужас его подругу Кисточку Щетинку: - “Варвар! Как же так можно?!.” Она, Щетинка, с упругой и жесткой головой из конского волоса, не покладая головы наносила сиреневую краску, а он... всё уничтожает!!! Но скоро она успокаивалась. Все-таки Мастихин ее друг и они оба были немного чокнутые от любви к живописи и к друг другу. Они оба, Мастихин и Щетинка, просто были созданы для работы с масляными красками. Проходя от них поблизости, Колонковая Кисточка всегда морщила свой гордый носик. Фи! Эти двое неприятно пахли масляной краской и противным растворителем, которым они часто мыли свои головы. Б-рр, как не эстетично!..
Колонковая считала себя очень способной художницей и даже вполне талантливой. Хотя это слово – ВПОЛНЕ, она бы отбросила. Что поделать – аристократка, которая, несмотря ни на что, обожала живопись акварелью! Это была ее страстная стихия. Акварельные, замешанные на мёде краски дурманили ее романтическую голову. Она источала этот тонкий и пряный запах цветущих лугов и ей не нужен был какой-либо парфюм... Работала она смело и размашисто! Ныряла в банку с чистой водой, затем, подхватив с палитры нужную краску, ложила её сочным и ярким пятном на белое поле бумаги. Пятна красок встречались с друг другом, переплетались, образовывая хрупкие полутона, еле видимые оттенки … Неслышно звучала радостная сюита невидимого оркестра. Из-под Колонковой Кисточки Художника вылетали пестрые и легкие бабочки; распускались, дрожа, лепестки цветочных бутонов; летало тонкими паутинками лето… В этот возвышенный момент на лице Художника сияла улыбка и он был счастлив тем, что Колонковая Кисточка так легка и послушна его руке, его сердцу...
...Однажды Художник задумал написать зимний пейзаж. Колонковая Кисточка была почему-то уверена, что это совсем просто. А как же иначе? Снег ведь белый! И бумага белая… Разве тут нужны какие-то цвета? И она приготовилась к легкой и победной прогулке по альбомному листу. Но как она ошибалась... Ведь белый цвет состоит из сложенных вместе семи основных цветов радуги. И как это сложно нарисовать на белом белое!.. На этот раз Художник чувствовал от самой маковки своего синего берега до толстых подошв изношенных ботинок, что дело не идет... И Колонковая упрямится - делает грубые ошибки. То она не вбирает в себя достаточно краски, то сажает кляксы и, как назло, именно на те места, где что-то уже сделано! Колонковая Кисточка, наоборот, считала виноватым во всем Художника. Это он не дает ей свободно творить и заставляет брать не те цвета которые нужны в данный момент. Если бы не он!.. Работа остановилась…
С желтого плафона, на еще сырой лист, упал маленький паучок. Пересекая свежую кляксу, он оставил следы похожие на иероглифы и скрылся за брусьями мольберта. Колонковая выскочила из ненавистной руки и, в слезах убежала в тёмный угол между столом и старым креслом. В этот миг отчаянья ей было не до того, что надо бы смыть остатки краски с ее бунтарской головы. Какая там голова, пусть даже немытая, когда в ней оскорбили великого художника!..
Наступила ночь. Колонковая, устав плакать, уснула... Ей снился страшный сон...
...Из норки осторожно вышла Серая Мышь. Бусинки ее глаз изучали комнату и чуть подрагивали усики-антены. Сначала она забралась на кресло. На нем, рядом с тикающим будильником и рассыпаными шахматными фигурами, крепко спали Щетинка и Мастихин. Серой Мыши не понравился их резкий запах и она двинулась в сторону изогнутого подлокотника. Проходя мимо чёрного ферзя, лежавшего вниз головой, Мышь случайно задела Фигуру Белого Слона. Слон, описав полукруг у края кресла, скатился на рассохшийся паркет пола. Дробный перестук на паркете испугал Мышь, и она проворно перебралась на стол. Но и там ничего сьедобного не было. –“ Вот невезенье!”- возмущалась она, гуляя среди непонятных ей и, тем более, невкусных вещей. ... И,опять - этот запах растворителя!..
...Мышь вернулась вниз. Вдруг, тонким обонянием она уловила этот утончённый, медовый запах. Запах шел из темного угла между столом и креслом, где крепко спала Колонковая Кисточка. Серая Мышь остановилась возле нее...” Наконец-то!” - воскликнула она и хищно сверкнула острыми зубками...
"Неужели я погибну?" - ужаснулась Колонковая, видя свой сон про Серую Мышь. И...она проснулась. Рядом никого не было. Только где-то тихо тикал будильник. “Ужасный сон! - подумала она - и все ведь из-за моего вздорного характера!.. Из-за моей пылкой головушки... Никакая я не великая художница...Не-ет, голову надо освежить и избавиться от таких мыслей!
Колонковая поднялась и побрела в сторону большой банки с водой. Черные стрелки на стареньком будильнике показывали без четверти два ночи... В ночной тишине было слышно как фыркает Колонковая, ныряя головой в банку... Плеск воды и стук деревянного тела Колонковой об край банки, дополняли процесс очищения головы от глупых мыслей...
Тикал будильник. Светлые лунные полосы на полу тянулись через всю комнату и, продолжаясь на противоположной стене, освещали нижний край небольшой картины. Мягкий свет, отраженный от багета, падал на рисунок. Возле ножки кожанного кресла белела фигурка шахматного слона, оброненная Серей Мышью...22.01.1999. Астана.
Точка
Под его ногами было небо...
Чёрное небо... Точнее, не совсем уже и чёрное. Мужчина посмотрел строго под ноги, чуть вперёд, влево-вправо, оглянулся через плечо – мириады звёзд сверкали холодным светом. Его босые ноги сжигал леденящий холод и сияние бесконечных созвездий. Звёздная иглотерапия щекотала узкие ступни словно в поисках точек приложения. Усмешка на краях губ и мысль надежды что звёзды отыщут его точки и излечат его.
Точки... Как много было их в его жизни... Он ставил их не задумываясь. Жизнь со своими сложностями, как острым скальпелем проводила вертикальную линию надреза в его душе, а он ставил над ней решающую точку. Точки над «и» в большинстве были успешными.. В прошлой своей жизни он сделал немало удачных предсказаний на тысячелетия вперёд. Там его точки чернильно сияли. А точки в его личной жизни, не успев родиться, тут же убивались острым кончиком гусиного пера, яростно вонзённого в пергамент. Точки не успевали увидеть свет – лишь дырки на листах манускрипта...
У ступающего по звёздной поверхности подбородок был вжат в грудь, плечи опущены... Он словно что-то искал под ногами. Наступая на то или иное созвездие, он на мгновение замирал и испытывал блаженство. Внезапно мужчина почувствовал приятное тепло в ногах. Отступил в сторону, тепло пропало. Всмотрелся в созвездие...
- Центурий!.. – голос мужчины звучал вперемежку с волнением..
- Ты всегда мне покровительствовал и я благодарен твоему могуществу.. Но почему ты разлучил меня с любимой?!..
В ответ холодное спокойствие света внизу... Звёздам вообще безразлично – хвалят или проклинают их. Они не зависят от человеческих судеб, но судьбы людей явно зависят от них.
... Мужчина продолжал смотреть на отражения звёздного неба в зеркальной чистоте льда замёрзшего моря. Поднять голову вверх он не решался – мешали грехи или то что мы называем совестью. Он уже был на небесах, но за новые погрешности был сослан на землю, судьбу которой предрекал он сам...
Он медленно брёл по обледевшей и пустынной планете Земля. Созвездие Гончих Псов продолжали свой бег, несмотря на стопу идущего. Реальные звёзды сияли сверху, но он не решался поднять головы...
Детство и юность это восклицательный знак... К старости прямая спина знака переходит в знак вопросительный... Слабеют и отнимаются ноги и исчезает нижняя точка... Остальное, чуть погодя, уменьшается и становится запятой... С последним вздохом человека, судьба отнимает хвостик у запятой и ставит последнюю свою точку... Точка судьбы всё же лучше дырки на пергаменте, от которой страдают два человека.
15 декабря 2008 г.
Дверные петли
Они дремали… Дрёма длилась десятилетия… Иногда, когда колючий ветер опирался плечом о дверь и она, подвластная движению, раскачивалась на ржавых петлях, раздавался скулящий звук. Как если бы ребёнок сквозь сон начинал что-то бормотать, звать кого-то и всхлипывать… И опять тишина.
В последние годы проржавевшим петям часто снилось их детство и юность. Картинки снов рисовали мгновения когда их, смазанных маслом, отдирали от прозрачной бумаги, протирали и прибивали к новой двери пахнувшей смолой и ещё тёплой от рубанка плотника. Потом крепили к дверной коробке и… вдыхали в них настоящую жизнь. Петли синхронно исполняли свою предназначенность, отворяя и затворяя кленовую дверь.
Они были немы и этим были счастливы. Они слышали как Он робко стучит в дверь и Она, затаив дыхание, впускала... О, этот сладостный миг служения высоким чувствам!… Петли, как послушные пажи, разворачивались и, влекомая за ними дверь, сближала двоих…. В эти мгоновения были лишь звуки дыханий, косновений, биения сердец…
Немота длилась недолго. Вскоре дверь долго не хотела открываться… Потом захлопывалась с таким треском, что петли вздрагивали и издавали стон… Им было больно…. Дверь редко отворялась. Осенние дожди проникали своим хладом в сердце петель и добавляли микротрещин. Теперь петли обрели голос и скрипели о каждом движении двери.
…Я оказался возле этого дома. Точнее, воспоминания привели меня. Кленовая дверь была в морщинах времени, с остатками былой краски… Постучал… Даже от стука пальцев дверь задрожала и в унисон взвизгнули петли. Тишина… Затем звук шаркающих шагов. Звук плачущих петель был сродни заупокойной – мурашки пробежали по спине. На пороге стояло моё Прошлое….По прежнему прекрасное, но.. ослепшее, оглохшее… Наверное оно было счастливо что не слышит плача петель, не видит меня…..
Кроу
Крольчонок Кроу, размером не больше ладони взрослого человека, сидел в траве и его щёки ритмично шевелились... Он обедал... А может завтракал или ужинал... Кроу был к этому безразличен и с удовольствием перемалывал свежие травинки газона...
- Интересно, а если я сьем всю траву с этой поляны, то что дальше?...- крольчонок на мгновение замер.
- Понятно, я пойду на другую поляну.. А если и та поляна будет сьедена... – тут Кроу совсем перестал жевать и замер, уткнувшись носом в ствол одуванчика...
- Не может же это быть бесконечно?! – Кроу пошевелил розовыми ушками.
- Ведь если все кролики начнут поедать траву, где же взяться новой траве?..
Задумье крольчонка прервалось шуршанием опавшей листвы и перед ним возник Ёжик.
- Кролик, ты что такой необычный?
- Ёжик...Скажи, а чего больше – кроликов или травы?...
- Кроу, ты думаешь что я за этим слежу?...
- Нет, Ёжик.. – крольчонок сделал паузу, перемолол содержимое рта и продолжил - В этом лесу много травы, но кроликов не меньше и они постоянно жуют! Как ты думешь, трава когда нибудь кончится?..
Ёжик тоже упёрся носом в стебель одуванчика и задумался... Если все кролики начнут без остановки есть траву, то, естественно, она быстро закончится. В этом лесу, по крайней мере. Что потом?.. Ну, пойдут кроли в соседний лес, но ведь там свои кролики которые с таким же желанием едят траву!... Неужели кролям другого леса придётся драться с нашими кролями?!... Ёжик помрачнел... Нет! Тут что-то не то...
- Слушай, Кроу, а ты знаешь что сегодня к полудню у Серебрянного родника Соловей будет петь свои последние песни? – спросил Ёжик.
- Ну и что? – крольчонок, вновь задвигав челюстями.
- А то, что не мешало бы нам послушать его – проговорил Ёжик. Крольчонок в нерешительности посмотрел на него..
Соловей пел настолько вдохновенно, неистово, что вся поляна, внимая его пению, была заворожена и больше ни о чём не думала... Кроу, сидевший под кустом ракиты, всеми ушами был отдан свисту Соловья... Ёжик был рядом и его иголки мирно прижавшись к телу, были словно гладкая шерсть...
К вечеру поляна опустела... Кроу, всё ещё возбуждённый, прыгал из стороны в сторону и зрачки его сверкали в наступивших сумерках.
- Ёжик, а когда следующий концерт? – спросил с нетерпением Кроу.
- Завтра утром – сказал Ёжик – А потом, после полудня, маленький рыжий лис будет читать сказку о Маленьком Принце... А вечером, будет лебединый балет... Хочешь всё это увидеть?
- Да! – обрадованно ответил крольчонок.
- Ну, вот видишь – улыбаясь ответил Ёжик – я и нашёл ответ на твой вопрос о числе кролей и травы... Если все вы будете наслаждаться пением, танцами жителями леса, то травы хватит на всех.
6 декабря 2008 г.
Гостья которая всегда с тобой
Не люблю когда кто-то, обращаясь ко мне, не произносит слов приветствия.. Она этого никогда не делала, не делает и я спокойно это воспринимаю... Когда тот-же кто-то уходит по «английски», я это чувствую болезненно. Она никогда не гворит прощальных слов и я ей это прощаю. Точнее, не обращаю внимания...
Всю жизнь она со мной... Может явиться в любой момент суток и быть разной... То доброй, то фатально злой.... То игривой, то серьёзной... Может рассуждать о цене на продукты или же говорить об Иммануиле Канте... Я никогда не пойму её – она непредсказуема. Но я люблю её... Она часто мне помогает в повседневной жизни, в трудных ситуация. Правда,иногда, в случаях кризиза, она может терять рассудок и решаться на крайние меры... Но, когда она позитивна, о!..- крылья за спиной и чувство жажды жизни, желание творить, любить!..
Иногда она слишком навязчива как проститутка, цыганка или попрошайка... Обычно не подаю никогда. Не потому что жаден, а просто из понимания что пока ты жив, ты сам можешь заработать на эту жизнь. Но с её навязчивостью трудно совладать, она в такие минуты довлеет надо мной, шантажирует, искушает... В эти мгновения я её боюсь... Понимаю, стоит ей отдаться и... меня нет.
Она приходит не только ко мне. Кто она? Та же продажная женщина или Мама Тереза, жалеющая всех без разборав?
Я знаю что она бывала у Леонардо Да Винчи, у Альбрехта Дюрера, у Дракулы, у Гитлера... Она была и есть у всех живших и живущих.... Кому-то помогала, кого-то убивала...
Я не сужу о других.... У каждого своя космическая ячейка, свои взгляды на всё. Но знаю одно – без неё я не смог бы прожить. Поэтому люблю её. Но, если быть честным, люблю не всегда. Когда она черна и зовёт меня в сатанинские чертоги, я её ненавижу! Непредсказуема она, вот в чём проблема. Моя проблема... Да, признателен ей за полёты воображения, слова и чувства любви к близкому человеку, к прекрасному... Знаю что никогда не смогу с ней расстаться. Это судьба. Я её раб, она верховодит мной и крепко держит в своих руках. Режу ли я гравюру или выношу мусор, слушаю Баха или блатную песню, пью чай или водку, люблю или ненавижу – это всё её могущество. Ощущаю себя марионеткой в её руках. Нет, не ощущаю, а признаю сие состояние.
Что ей нужно от меня?.. Хочет улучшить или сжечь? Хочет видеть меня добрым или злым? Умным или дураком?.. Что?!..
Ответа я не знаю... Я следую за ней как влюблённый юноша за своим обьектом любви, совершенно потеряв голову... Нет, вряд ли совершенно потеряв... Ведь я с ней живу в трезвом рассудке и... Хотел сказать понимании, но осёкся... Понимаю ли я её?... Наверное нет...Если я сам не знаю чего я хочу, то она меня погубит. Она уже губит, отрезает все пути во внешний мир, искушает, точнее заставляет идти в эти искусы... Она ненавидит меня. Ей хочется свободы от меня... Я слишком слаб чтобы это ей позволить...
Мысль, не мучай меня.... Ведь я прожил с тобой всю жизнь.
29 Ноября 2008 г.
Человек проплакавший всю жизнь
Человек плакал… Плач был неистов, неумолим и, казалось, неукротимо вечен… В плаче слышалась смертельная обида, как если бы человек получил незаслуженную двойку за измученную с вечера, но, всё-таки, решённую задачу.. Или же обида за прожжённую утюгом последнюю сорочку, за десять минут до первого в жизни свидания… Также, можно было предположить, что начальница, искавшая повод его уволить за вечные опаздывания, наконец его абортировала. Такой плач мог быть последствием проигрыша любимой футбольной команды в финале кубка мира…. А может, из-за всех предположений вместе взятых, так как чтобы так плакать, нужен был веский повод.
Но незаслуженной двойки не было… Он вообще никогда не получал двоек, как впрочем и отличных оценок. Человек даже в школе никогда не учился… И сорочек он никогда не гладил, не стирал, не покупал — не было у него никогда сорочек, туфель, шляпы, или плаща. Голым он был всю свою жизнь. Ну, отсюда понятно, что никакая начальница не смогла бы такое выдержать и, естественно, уволила бы за нудизм при исполнении общественного долга, не говоря уж о хронических опаздываниях. Но человек никогда ещё не опаздывал в своей жизни. Он не работал вообще и, как ни странно, не испытывал от этого ни моральных, ни физических неудобств.
Что-ж, остаётся футбол… Ведь мог он, неграмотный, голый, без чувства стыда и социальной ответственности, болеть за любимую команду?.. Мог. Но… Он не любил футбол, как и любой другой вид спорта. Ему было всё равно, кто кому откусил ухо в последнем раунде, кто на последней доле секунды коснулся финишной ленточки самой крайней и далеко выступающей частью тела, кто в изнурительном марафоне, обычной пешкой, заставил почтенного короля сложить полномочия… Человек был далёк от всего этого. Его никогда не интересовали женщины. К мужчинам он тоже был равнодушен. Он даже не знал, что существует любовь и смерть, добро и зло, пьянство и похмелье… Политики и экономика, также как и казино и библиотеки, были ему ни в радость, ни в тягость. Ему было всё равно… Не слышал он никогда о Ромео и Джульетте, Папе римском, Эйнштейне и Шварцнеггере… Век бы он их не видел! У человека были свои проблемы…
Во-первых, это было утро понедельника. Ну, понятно, — это не пятница, кому же по душе утро такого дня. Хотя, он то не работал, так вроде и чего тут плакать? И не просто плакать, а рыдать смертельно… Во-вторых, это было утро понедельника первого дня в году. Да-а, скажет читатель, видно бурно человек провожал год уходящий… Помилуйте, Вы же помните — человек не знал ни пьянства, ни похмелья. И любви не знал, а она, любовь, как правило, в такие дни года особенно обостряется…
Человек плакал без перерыва всю свою жизнь. Только услышав это, можно уже расплакаться из сочувствия к нему…
У него даже не было имени. Может от того он так горестно плакал?.. Ведь обидно — у всех есть имена, а у него нет.. И вообще, ничего нет — шляпы, начальницы, любви, похмельного синдрома, свистка… Даже пистолета нет, чтобы застрелиться. Но,погодите, зачем же стреляться, если с момента рождения прошло всего пять минут?..
2006 г. Миннеаполис
